Пашка и Моисеев
Обегая хомутовскую стену, прорезаясь сквозь толпу к своей стене, парни лезли напролом, сталкивали людей. Им подставляли подножку, цеплялись за рукава, карманы и всячески преграждали путь: за ними прочно держалась слава лучших кулачников с большеуличной стороны, и пропускать их в стену было невыгодно. Но парни, работая локтями и изворачиваясь, пробирались все дальше.
Позади большеуличной стены, за частоколом спин, как оглашенный, подскакивал и кружился дед Парсан. У него в кровь была разбита ека, оцарапаны губы. Он прикладывал к еке кусок снега, на холостом, так сказать, ходу вертел кулаком и неистово орал:
— Забегай, забегай, забегай!.. Пашка дернул его за ворот полушубка:
— После будешь лечиться, пошли!
Куда ж вы запропастились, нечистые духи! обрадовался дед. Нам дыхнуть не дают. Пошли, пошли! Онтряхнул куцей бороденкой, засучил по локоть волосатуюруку и полез за ребятами в людское месиво.
На левом крыле стена Хомутовских была реже, и внести сумятицу парни решили отсюда. Рука об руку они внезапно выросли на передовой линии, и от первого же тычка Федора свалился, как сноп, престарелый казак, тот самый, что джигитовал, стоя на седле. Падать ему было некуда сзади и с боков подпирала толпа, и он, обмякнув, присел на корточки.
Федор всегда дрался с усмешкой, словно бы участвовал в самой безобидной игре. Он обнажал в улыбке зубы, на совесть посовывал кулаками и одного за другим, как говорят, кувыркал с казанков. Пашка же бил посвоему: не тычком