В церкви
попад перекрестился и вслед за Санькой закричал какимто чужим, незнакомым голосом:
Рождество твое, Христе боже наш...
На скамье завозилась грузная простоволосая женина в измятом платье. Одна рука ее, согнутая в локте, была положена под лоб женина лежала лицом вниз, другая, вяло свесившись, доставала до земляного пола. Это была хозяйка. Бабаказак. На столе коптилась подкрученная лампенка. Видно, уже выгоревшая, она часто мигала, поелкивала. Подле лампы пестрел вскрытый конверт с большим красным крестом. Хата выглядела далеко не попраздничному: на полу разбросана была ржаная солома, валялись тыквы, выкатившиеся изпод кровати, кровать не убрана. Бабаказак вскочила, заохала, заметалась по хате.
Мишка взглянул в ее смятое, с опухшими наплаканными глазами лицо и смутился, умолк.
Санька задрал кверху голову, уставился на печь, откуда зверьком выглядывала остролицая лет семи девочка с рыжими огнистыми косицами, и без остановки кричал:
Тебе кланятися солнцу праавды, И тебе видети с высоты востока...
Мишка кулаком поддал дружку в бок, зашипел чтото над ухом. Тот вытараил на него глаза и оборвал на полуслове.
Бабаказак подошла к ним:
А вы, детки, славьте, славьте, сказала она тихим, скорбным басом. У меня... беда. Но вы славьте, ничего... Только шапочки снимите.
Мишка сдернул заячий лопоухий треух, боязливо покосился на хозяйку: Какаято она... чудная, и упавшим голосом затянул сначала. Санька пятился все ближе к двери, нетвердо подавал